Дорога домой

По прилепившемуся хатами к горе и огородами к речке хутору Подгора разнесласть весть:

– В поныдилок коло лавкы будэ собрання… булы шоб уси жытэли!

На хуторской майдан перед лавкой – бывшей кулацкой коморой жители стягивались долго. Но пришли все, кроме разве что самых старых да малых. Возвышающийся над толпой уполномоченный из района, полный, одетый как все руководящие товарищи той поры – полувоенного образца картуз, китель, брюки-галифе, сапоги, начал:

– Дорогие, уважаемые товарищи, жители хутора! Тогда как наша страна богата полезными ископаемыми, в частности топливным сырьем его на наших ТЭЦ и других отопительных системах не хватает, а все потому, что для добычи топлива не хватает рабочих рук!
Мне вышестоящим руководством поручено произвести в вашем хуторе набор желающих потрудиться на благо нашей любимой Родины на торфоразработках и тем самым обеспечить наши теплосистемы достаточным количеством такого ценного сырья, как торф.
– А шо платыть будэтэ? – донеслось вопросительное из толпы.
– Хорошо будем платить! – рубанул ладонью воздух уполномоченный и, приложив руку к груди, сказал, – если честно сказать, дорогие жители хутора, вы таких денег никогда не видели! Прошу всех, кто хочет помочь нашей любимой Родине, хлопцы и девчата, останьтесь и запишитесь, остальные – можете расходиться по домам. Нам нужны только молодые и крепкие, так сказать, рабочие руки.

Желающих оказалось немало и они быстро выстроились в очередь к столу, за которым, покрытая красной косынкой местная активистка Приська составляла список.
В назначенный день на железнодорожную станцию к отправке пришли уже не все… Нинка, Маруська, Наташка, Катька и единственный в их компании хлопец Санько Коваль держались вместе. Вместе устроились со своими «торбынкамы» и в одном из углов одного из поданных для завербованных «телячьих» вагонов.
Ощущение свободы, дух молодости, надежда хорошо заработать царили в битком набитом молодежью эшелоне, поэтому ехали весело. Почти в каждом вагоне нашлись гармонисты, балалаечники, а в вагоне, где ехала Нинка со своими земляками, обнаружился даже цимбалист из Ростоки.
Почти всю дорогу молодежь пела, плясала… Нинка, в меру полненькая пышногрудая красавица с длинной косой, которую в их хуторе никто не мог ни перепеть, ни переплясать, и тут была неутомимой. Казалось, вот-вот свалится с ног, но, немного передохнув, она как только начинала звучать музыка, вновь выходила в круг. Не думала Нинка, беззаботно выстукивая каблучками своих башмачков о пол вагона, скольких ужасов будет полна ее обратная дорога домой.
Ростокинцы попали на торфопредприятие, расположенное в Ленинградской области на Сенявинских болотах. Работа была несложная, но тяжелая, обязательно надо было выполнять норму. Те, кто работал внизу, по колено, а то и по пояс в торфяной жиже, по малой нужде на сушу даже не выходили. Жидкий торф формовали в брикеты, сушили, складировали, отгружали, и все – норма, норма, норма… Уставали сильно, но однако молодость брала свое. Помывшись после работы и немного передохнув, устраивали танцы в бараке, а в хорошую погоду и на улице.
Заводилой у Ростокинцев была Нинка. Начинали обычно с песен. Пели свои: «Розпрягайтэ хлопци конэй», «Мисяць на нэби», «Туман яром». Рязанские, так называли всех рабочих, которые говорили по-русски, им подпевали, а когда начинались пляски, танцевали уже все вместе, и «Гопак», и «Барыню», и «Польку», и «Краковяк».
Устраиваемые веселья отвлекали от одной из главных забот – платили очень мало… Многие уже давно числились в долговых списках, беря под запись продукты в ларьке предприятия. Долги все росли, а отдавать было нечем, и как-то более решительные рязанские решили на работу не выходить. Объявили остальным:
– Завтра на работу не выхадиць! Кто выйдя – раздерем!!!
С утра толпа возмущенных двинулась к конторе.
– Дирехтар, выхади! – выкрикивали одновременно требование.
Долго никто не выходил и только когда самые смелые стали стучать в окна и дверь, вышли бухгалтер Исаак Исаакович и кассир Гоцыан.
– Дорогие товарищи, – нервно подтягивая нарукавники, обратился к толпе бухгалтер.
Гомон стих.
– Расчет давай! – разом загудела толпа.
– Я вам сейчас все объясню, только вы, пожалуйста, соблюдайте тишину, – успокаивающе поднял вверх руки бухгалтер.
Гомон стих.
– Если кто из вас захочет прервать работу на нашем предприятии, – продолжил Исаак Исаакович, – можете уйти, но поскольку сделаете это, вы, до истечения срока договора – окончательного расчета, согласно закону – не получите!
Толпа взорвалась недовольным гулом.
– Те же… те же, кто останется, – окончательный расчет получат в полном объеме! Зачитайте, Адам Абрамович, для примера, несколько фамилий, – обратился бухгалтер к кассиру.
Кассир раскрыл амбарную книгу и, медленно перелистывая ее, назвал несколько фамилий и суммы окончательного расчета.
Выходило немало, хватило бы и с долгами рассчитаться, и домой немало увезти.
Желающих расторгнуть договор немедленно не нашлось. Бастующие разошлись по своим рабочим местам.

Производственная бригада на разработке торфа

Прошла неделя. Непривычную суету конторских днем никто из рабочих не заметил – работали. Не могли они увидеть и подъехавший ночью к конторе грузовик с выключенными фарами – крепко спали. Утром следующего дня никто никого на работу не позвал. Пошли сами. К конторе. Все.
Долго стучали в окна и дверь, но никто не выходил и даже не откликался… Выбили дверь, зашли. В кабинетах не было никого, только пустые раскрытые столы да шкафы, и валяющиеся на полу бумаги.
Осознав, что обмануты, разгневанные рабочие, яростно ругаясь, стали крушить оставшуюся мебель, а затем повалили на улицу и только теперь обратили внимание на то, что нет стоявших на привычных местах легковушек начальства.
– Домой! Домой! Домой! – разнеслось по толпе. Побежали по баракам. Спешно собрали свои немудреные пожитки, а кое-кто прихватил, не понимая зачем, лопаты, ведра и что-то еще из имущества предприятия. Двинулись плотным потоком по колеистой дороге с одной думкой в голове – домой!
Шли полдня, а как вышли к широкому грейдеру, по которому плелись такие же, как они, охотники за «длинным рублем», шагали пешком и ехали в грузовиках солдаты, узнали страшное – началась война, уже три дня как началась…
Держась своих, побывшие «на торфу» подгоренцы влились в широкий поток движущихся от войны и к войне.
Внезапную команду «Воздух!» как надо выполнили только военные – убежали с дороги и попадали под деревьями. Гражданские, даже кто и знал, что означает команда, бестолково засуетились, кто побежал от гула самолета вперед, кто назад, кто упал на месте. Их-то больше всего было убито и ранено от пуль немецкого истребителя. Нинка с подругами Наташкой и новой, Матронушкой, из рязанских, держась за руки шли по обочине. Когда над дорогой прозвучало «Воздух!» и появился строчивший из пулемета самолет, Наташка, выдернув свою руку из Нинкиной, рванула в лес. Матронушка, растерявшись, потянула Нинку в обратную сторону. Нинка силилась перетянуть подружку в другую, спасительную сторону, но та еще сильнее сжала Нинкину ладонь, но потом, вдруг ойкнув, вроде резко отпустила руку. Нинка упала, а когда обернулась, увидела, что она так и держит Матронушкину руку, но только… ее отрубленную пулеметной очередью по локоть часть… Сама Матронушка лежала на спине с разорванной, залитой кровью грудью, с полными недоумения и боли глазами.
Освободившись от руки подруги, вся трясясь от ужаса, Нинка ринулась в лес от хлеставших по дороге пуль. Когда фашист улетел, люди вернулись. На дороге лежали убитые, кричали и стонали раненые, еще недавно шагавшие рядом живые, спутники. Матронушка, с белым как мел лицом, неподвижно лежала там же. Трясущейся ладонью Нинка закрыла ее глаза, сняла с головы свою косынку и прикрыла лицо. Еще вчера вечером они соревновались друг с дружкой кто кого перетанцует… А сейчас лежит бедная Матронушка не живая… Нинка, закрыв лицо ладонями, горько заплакала. Не переставала плакать, когда подошел Санько с лопатой и сказал, что надо хоронить убитую. Плакала, когда Матронушку отнесли в лес и, выкопав могилу, уложили там навсегда.
Похоронив убитых, соорудив из веток носилки для раненых, беженцы продолжили путь. Самолеты налетали еще не раз. Набравшиеся опыта, люди теперь успевали укрыться. А однажды фашистскому летуну отомстили. Когда самолет был еще высоко и только заходил на бреющий, один мужчина, упав на спину, задрал ногу, целясь в самолет, и «выпустил очередь». Самолет клюнул носом, задымил и с воем понесся к земле… То ли наши зенитки его побили, то ли солдаты, палившие по врагу из винтовок…
– У-р-р-р-ра-а!!! – радостно, потрясая поднятыми вверх руками, закричали беженцы.
Налеты были не единственной бедой. Людей стал одолевать голод. Их кое-какие съестные припасы давно кончились…
Рязанские, хорошо знавшие леса, собирали грибы, варили их в ведрах на кострах и как-то перебивались. Степняки-слобожане кроме «опэнькив» да «пэчэрыць» других грибов не знали и варили себе похлебку из каких-то знакомых по предыдущей голодной поре на слобожанщине трав и корешков, добавляя иногда добытую птичку или зверюшку.
Однажды на пути попалась деревенька, все очень обрадовались, но ее жители уже отдали все, что могли, впереди идущим. Сидевший у дров на бревне старик, указав палкой на убегающую в лес тропинку, посоветовал:
– Вы, робятушки, туда воглубь зайдитя, там дяревня, там можат чаво-нябудь и раздабудятя.
Пошли. Кинулись по дворам просить. Кому-то и повезло… А в конце деревни из двора вышла хозяйка с миской творога… Голод лишил людей разума и они налетели на бабу, повалили ее и чуть не растоптали, как и саму миску с творогом. Нинке досталась лишь одна, поднятая с земли, «крыхитка».
Кроме голода беженцев стали одолевать, не дающие покоя ни днем, ни ночью, вши. И без того уже у истощенных людей высасывали кровь комары и мошкара, от которых не то что отмахиваться, даже почесаться не было уже сил.
Потерявшие счет времени, валившиеся с ног от усталости, путники все чаще останавливались на отдых, хотя и отдохнуть как следует не давали те же неутомимые насекомые. Все приободрились, когда вышли к реке, за которой виднелся город. Державшиеся все время тесной группкой, хуторяне из Подгоры нашли лодочника, который согласился переправить их на тот берег. Санько дал ему за перевоз самое ценное, что у него было – портсигар, девушки – кое-что из оставшейся одежонки. Когда лодка была уже на середине реки, мимо нее проплыл, подняв большую волну, корабль. Лодка сильно закачалась, черпая бортами воду. Нинка не умела плавать, безумно боялась воды и от нахлынувшего страха ее вновь затрясло как и во время гибели Матронушки.
– Че-е-ерпай! – истошно заорал лодочник, пытаясь веслами как-то уравновесить свою посудину. Санько схватил валявшийся на дне ковш, остальные повыдергивали из котомок кто миску, кто кружку и воду, к счастью, вычерпали.

Уже на другом берегу Нинка немного успокоилась, но трясло ее до самой железнодорожной станции, куда они добрались. Поезда были переполнены, только на третий день им удалось устроиться на товарняк. Но ехали недолго, поезд встал – станция впереди была разбомблена. Решили дальше идти пешком. В один момент Нинке показалось, что в группе идущих впереди мужчин идет ее отец… Такой же картуз, такая же сватка, такие же полотняные штаны, сапоги.

– Тато, тато! – закричала она изо всех оставшихся силенок, догнала мужчину, дернула за рукав. Мужчина обернулся. Совсем незнакомый человек…

– Шо тоби, дочко? – спросил ласково.

– Зы-зы-звыняйтэ… Я обизналась, – разочарованно пролепетала Нинка и заплакала.

– На тоби хоть сухарыка, – вынул незнакомец из кармана сухарь, – може моя доця отак от голодна дэсь идэ…

– Нинка поблагодарила и спросила:

– А вы видкыля? Балакаетэ по нашому.

– Та з Украйины я… ну побижу… всього тоби доброго, дочко!

– Спасиба! И вам тож!

На разбомбленной станции шли восстановительные работы. Часть беженцев, в которой была и Нинка, решила подождать, когда закончится ремонт и пойдут поезда. С надеждой, что может удастся разжиться какой-нибудь едой, люди разбрелись по престанционному поселку. Нинка с Наташкой пошли в одну сторону, Санько, Катька и Маруська – в другую. Договорились встретиться у станционной конторы.
Нинке с Наташкой здорово повезло – они зашли во двор, у хозяев которого во время бомбежки на пастбище убили корову. Девчата впервые за столько времени поели настоящих щей с настоящим мясом, да еще и по куску говядины от хозяев получили. Попросившись у хозяев отдохнуть на сеновале, девушки проспали в душистом сене до самого утра.
Когда прибежали к месту встречи, оказалось, что в помощь восстанавливающим пути рабочим прислали солдат (через станцию должен был пройти какой-то специальный состав). Ночью он прошел, прошли еще несколько поездов, на одном из них, видимо, уехали и их земляки.
Оставшись одни, девушки все обревелись. Только после войны они узнали, что тот поезд, в котором ехали Санько, Катька и Маруся, попал под бомбежку. Саньку оторвало обе ноги, Марусю убило, Катька пропала без вести.
Остаться вдвоем, хоть и с подругой, для Нинки стало новой бедой. Когда они попадали в какое-нибудь место, где можно было разжиться едой, обычно разделялись, добытое договаривались делить поровну. Однако так делала только Нинка. Наташка же управлялась со своей добычей на месте. А возвратившись, корчила на лице страдальческую гримасу.
– Нычого нэ найшла, – и безо всякого стеснения съедала половину Нинкиной добычи.
Наташка была почти на голову выше Нинки, широкой кости, и еды ей требовалось больше. Она обессилела быстрее Нинки и все чаще в пути опиралась на Нинкины плечи. Привыкла с детства к «ласому кусочку», Наташка поэтому и голод переносила тяжелее, как и физические нагрузки. Осипчук, ее отец, был бригадиром в колхозе и всячески баловал единственную дочь.
Дружили Нинка и Наташка не с самого детства. Водиться с Нинкой Наташка стала лишь когда они выросли и самый видный парень в Подгоре, в которого были влюблены все девчата, Санько Коваль, стал проявлять интерес к Нинке. Наташка завидовала «пастушке» (отец Нинки был колхозным пастухом) и всегда старалась быть с ней, когда предстояла встреча с Саньком. Открыто отбивать хлопца у соседки Наташа не смела, в хуторе осуждали таких, а вот на торфопредприятии она осмелела и у всех на виду заигрывала с Саньком, а когда случалось остаться с ним наедине, нашептывала хлопцу разные выдуманные пакости о Нинке. Может быть поэтому Нинка и сблизилась с Матронушкой – «рязанской московочкой» – простой, открытой, такой же любительницей музыки, как она. Девушки были и характерами похожи, и роста одинакового. Различал их только цвет волос. Нинка была русая, а у Матронушки волосы были соломенного цвета, да еще и конопушки, обильно покрывающие ее улыбчивое, с ямочками на щеках, личико.
Оставшуюся часть пути Нинка с Наташкой добирались попеременно и поездом, и на грузовике, и на подводе, запряженной волами, но в основном «на своих двоих». Наташка совсем расхворалась и буквально висела на Нинкиных плечах. Отдыхали чуть ли не каждый десяток метров. Наташка все время охала, вздыхала и просила:
– Нинко-о-о, нэ броса-а-й мэ-нэ-э…Нэ бросай… я вик тэбэ-э ны забуду-у…
Прошло уже больше месяца, как они вышли с торфопредприятия и наконец-то добрались до своего родного городка Ростоки. До их родной Подгоры оставалось всего лишь каких-то три километра, но девушки настолько обессилели и оголодали, что Нинка, оставив Наташку сидеть на бревне в начале улицы, решила зайти к хозяйке квартиры, где жила, работавшая на сепараторном пункте, ее старшая сестра Шура.
– Гэть, гэть! Нэма в мэнэ нычого, – приняла Нинку за побирушку Домаха – хозяйка квартиры, когда девушка отворила калитку.
– Теть Дом, та цэ ж я, Нинка…
– Яка Нинка? Нэ знаю такойи! – отрезала хозяйка, а потом, приглядевшись, всплеснула руками, – Нинко, та цэ ты, а Шура казала, шо ты дэсь на торфу пропала… Боже ж ты мий! Заходь!
– Та в мэнэ ще подруга… Щас прывэду.
Привела шатающуюся Наташку и робко спросила:
– Нам бы шось пойисты…
– Щас, щас, – засуетилась Домаха, – сидайтэ он коло клуни, – ушла в хату и вынесла кувшин, кружки и два ломтя домашнего хлеба.
– Цэ сколотынка, йиштэ, девчатка, йиште.
Нинка понюхала хлебушек… и заплакала, вслед за ней заплакала Наташка, не удержалась и Домаха.
– Би-и-идни-и ди-и-иточкы-ы…
Когда девушки управились с едой, сказала:
– Так, щас затопым горнушку! Нагрием воды. Будэм прыводыть вас у порядок, а то шоб вы якой заразы мини, та й додому нэ прыныслы.
Когда вода закипела, Домаха приказала:
– Знимайте всэ з сэбэ, кыдайтэ в ночвы.
Девушки замешкались, стесняясь.
– Знимайтэ, знимайтэ, тут вас в садку ныхто нэ побаче.
Девушки поснимали платья и кишащее вшами белье, побросали все в корыто. Домаха, залив одежду кипятком, выпрямилась и, оглядев обнаженные девичьи фигуры, вновь не удержалась от слез – серо-желтая кожа с пятнами от укусов насекомых и сплошными полосами расчесов обтягивала ребра и кости, которые, казалось, вот вот проткнут ее.
– Би-и-идни мои диточкы! Одна ж кожа та кисточкы!
– Ни-и-иночка, сэстрычко моя-а-а, – с рыданиями кинулась к Нинке, прибежавшая на голоса к горнушке, только что пришедшая с работы Шура. – Мы думалы, шо тэбэ вже й на билом свити нэ-эма-а-е-е…
– Так! Дивчата, хватэ ревить, – вытирая глаза, скомандовала Домаха.
– Шура, бэры ножници, пострыжи дивчат, а то там у волости гныд нэбось полно.
Когда одежда была постирана, сами девчата искупаны, их вновь усадили за стол. Наевшись, Нинка было засобиралась в Подгору, но Домаха и Шура отговорили ее:
– Куда ты, на ничь?
Уснула Нинка мгновенно, как только коснулась щекой подушки. Проснувшись ни свет ни заря, сразу отправилась домой. Наташка крепко спала, еще с вечера приказав подруге передать ее родителям, чтобы за ней приехали.
Уже в Подгоре, как Нинке не хотелось сразу идти к своим, сначала зашла к соседям.
– Ваша Наташа в Ростоци, – и назвала адрес, уже на пороге, обернувшись, добавила, – там, де Шура наша на квартири.
Осипчуки сразу не признали ее, потом ударились в слезы, стали было расспрашивать… Нинка рвалась к своим и только бросила на ходу:
– Наташа сама всэ розкажэ!
– Спасиба тоби вэлыкэ! – донеслось ей в след.
Казалось, что у нее сердце выпрыгнет из груди, когда Нинка отворила дверь родной хаты. Катерина, крепко прижавшая дочь к груди, запричитала:
– Ой, дочичко-о-о, ой, биднэсэнька моя-а-а… мы вже думалы, шо бильш тобэ вже й нэ побачимо-о-о!
Радостная весть быстро разнеслась по хутору. Во двор к чередникам сбежались родичи всех тех, кто был на торфопереработке, с плачем, с расспросами. На другой день зашел Осипчук, исполняющий теперь обязанности председателя колхоза.
– Спасиба тоби, Нинко, конэшно, шо дочку нашу нэ бросыла… Ну а завтра выходь на роботу!
– Я-ашко, та побийся ты Бога… яка з нэй щас робитныця?! – вступилась за дочь Катерина.
– Нычого, нычого… нэхай завтра выходэ! – не терпящим возражения тоном отрубил Осипчук, – нычого нэ зробыш – война!
Потом первой в список попала Нинка и в группу жителей хутора, отправленных на рытье оборонительных сооружений. Когда Ростокинский район заняли немецкие войска, Осипчук, ставший теперь старостой, не забыл включить Нинку в списки хуторян, выполняющих различные работы для оккупантов. Даже когда Нинка сильно простудилась и заболела, отправил ее на расчистку немецкого аэродрома от снега, угрожая, в случае неповиновения, включить в списки отправленной в Германию молодежи.

Все пережитое Нинкой в год войны било по ней потом на протяжении всей жизни. От любого волнения по поводу каких-то неприятностей ее трясло. Плакала она от любой даже, казалось, мелочной ситуации. А самое страшное было то, что она совершенно потеряла работоспособность. После войны еще выходила на работу в колхоз, но здоровье все ухудшалось и Нинка в иные дни не способна была что-то делать даже дома по хозяйству. Так она и осталась худой, ей еще сорока не было, а к ней уже обращались «бабушка».
О своих страшных приключениях она рассказывала своим детям и внукам. Один из сыновей решил рассказать эту историю и другим людям.

Алексей Девятко, село Лизиновка, Россошанский район, Воронежская область,

(впервые опубликовано в газете «Россошь»)

P.S.: Они не ходили в атаку с оружием наперевес. Совершенно беззащитные мирные жители, они умели только мирно трудиться, но сколько их погибло, было ранено, искалечено, пропало без вести и потеряло здоровье на всю оставшуюся жизнь! Им, мирным жертвам страшной войны, посвящается этот написанный на реальной основе рассказ.

На снимке вверху — архивное фото: дом в селе Колтуновка Алексеевского района Белгородской области (40-е годы XX века).